Иногда любители классики восклицают: «Вот бы Михаил Афанасьевич нашёл строгого редактора — убрал бы половину странных вставок, и «Мастер и Маргарита» прямо засиял бы!» Казалось бы, мысль здравая: роман и правда напоминает калейдоскоп, где Сатана летает по ночной Москве, поэт без головы читает стихи, а из арбатского подвала пахнет жареным солнцем. Но стоит вынуть одну-две «необязательные» детали, и вся конструкция падает. Самый удобный способ в этом убедиться: заглянуть в эпизод с некой Зрелищной комиссией и её загадочным, вернее, «невидимым» председателем.
Председателя зовут Прохор Петрович. Точнее, зовут-то его все, а увидеть не довелось никому, кроме пиджака. Заметка о нём в текст попадает почти шутейно: «комиссия зрелищ и увеселений облегчённого типа» — звучит как аттракцион «ударь молотком и выиграй плюшевого медведя». Однако Булгаков немедленно показывает, что всё серьёзно. В комиссию прибегает бухгалтер Варьете Василий Степанович Ласточкин, человек, на которого свалилась вся ответственность после тотального испарения директора, финдиректора и администратора театра. У него принципиальная задача: объяснить начальству, что в зале летали фальшивые червонцы, зрители потеряли головы, и это не метафора. Казалось бы, бюрократия должна встрепенуться, но кабинет встречает Ласточкина гробовой тишиной.
За столом сидит костюм. Костюм при галстуке, в нагрудном кармашке, стильно поблёскивает самопишущее перо. Над воротником пустота: ни шеи, ни головы. Из манжет не торчит ни одного пальца. И тем не менее сухое, даже не обмакнутое в чернила перо размеренно выводит подписи: пиджак трудится, как заводской станок, не делая ни одной кляксы. Булгаков втыкает булавку в «советскую систему управления»: чтоб рулить целой сферой развлечений, вовсе не нужны руки, глаза или хоть искра мысли. Достаточно таблички на двери и лакированного стола.
Кем же был живой Прохор Петрович? По городскому фольклору — добрый для секретарши (Анна Ричардовна, красотка в приталенном платье), но злой для всех прочих. Чуть кто помешает «работе», взрывается криком. Анна восклицает: «Он пашет как вол!» — однако кот Бегемот, официальный сатирик романа, режет правду прямо в усы: «Ничем вы не заняты». Ирония в том, что его слова адресованы не людям — пиджаку. Бессмысленность показана буквально: орган, созданный руководить «увеселениями облегчённого типа», живёт без мозга.
Далее сцена высшей демонической комедии. Бегемот без приглашения вламывается в комиссию, профессионально накручивает находящегося где-то в эфире председателя на эмоции, и тот (уже из привычки) рычит сакраментальное: «Да чтоб меня черти взяли!» Средневековый фольклор учили, получайте результат. Назвал нечистого, пора готовиться к экспресс-турне в преисподнюю. Разница лишь в том, что в Булгаковской версии чёрт приходит сам, авансом: заказ уже оплачен словами.
Для свиты Воланда эта акция — тонкая тактика. Пока милиция, сбитая с толку, гоняется за «живым» пиджаком, истинные проделки шайки растворяются. Булгаков несколько раз подчёркивает: стражи порядка у него не злодеи, да и Воланд их не считает врагами — просто «разные ведомства». Как только полицейские появляются на горизонте, материальные улики тают. Варьете по-прежнему стоит на месте, но четвёртый этаж «нехорошей квартиры» пылает, уничтожая труп барона Майгеля и все следы шабаша.
Есть три тонкости, которые читатель легко пропустит. Первая — момент возвращения председателя. Милиция приезжает, пока Ласточкин всё ещё бродит по коридорам. По логике, бухгалтер должен бы увидеть, как в пиджак возвращается тело шефа. Однако хронист молчит. Значит, либо Ласточкин убежал раньше, осознав бессмысленность доклада, либо чудо свершилось в секунду, а свидетелей так и не осталось. Вторая — то самое сухое перо. Подписи без чернил — хладнокровное доказательство: все распоряжения комиссии изначально фикция. Структура штампует фантомные решения и одобряет их же сама. Третья тонкость — загадочное отсутствие эмоций у самого Прохора. Где он был? Каковы впечатления? Ни единого слова. Вернулся, одобрил бумажки и всё. Похоже, для него путешествие в ад не страшнее, чем пятиминутная пауза на перекур.
Откуда Булгаков достал такой сюжет? Любимая его «настольная энциклопедия» — труд Михаила Орлова «История сношений человека с дьяволом». Там рассказывают, как средневековую невесту, не желавшую замуж, унёс чёрт прямо со свадьбы. Гость в парадном костюме потанцевал с девушкой, а потом она вспорхнула и скрылась под сводами собора. Платье позже вернули: ад имеет власть над телом, а не над материальными вещами. Булгаков перевернул легенду: здесь одежда остаётся «работать», а человек исчезает.
И всё-таки роман — не справочник демонологии, а сатирический портрет эпохи. Прохор Петрович имеет земные черты. Искатели прототипов называют двух начальников Комитета по делам искусств — Алексея Назарова (1938–1939) и Михаила Храпченко (1939–1948). Булгаков лично мог страдать от их рецензий: тот же Храпченко в двадцатые публиковался в журнале «На литературном посту», громил «попутчиков» вроде автора «Белой гвардии». Так что превращение чиновника в необязательный аксессуар может быть маленькой, но сладкой местью писателя всей культурной бюрократии.
Вердикт? «Лишний» эпизод оказывается микротриллером, философским трактатом и шуткой одновременно. Булгаков ловко напоминает: если в системе главное не человек, а табличка на двери, если подлинный труд заменён видом труда, то пиджак без головы справится не хуже живого директора. И это страшнее любой чертовщины.
