Алексей Толстой и Михаил Булгаков — писатели-антиподы. Так мы привыкли их воспринимать. Один — гордый, гонимый властью художник, «окровавленный Мастер», другой — ловкий приспособленец, слуга режима. Но так ли это на самом деле?
Их отношения — одна из самых захватывающих и малоизученных страниц русской литературы XX века. Два титана, два совершенно разных пути, два взгляда на литературу и жизнь, которые, тем не менее, пересеклись в судьбоносный для обоих момент.
Точка отсчёта: Берлинская газета «Накануне»
Знакомство Толстого и Булгакова началось заочно. В начале 1920-х годов Алексей Толстой, находившийся в эмиграции в Берлине, редактировал литературное приложение к газете «Накануне» — изданию сменовеховцев, которое, как тогда говорили, находилось в орбите влияния ОГПУ. В Москве у газеты было своё отделение, где печатались Булгаков, Мандельштам, Федин.
Новые статьи выходят 1–2 раза в месяц. Только анонсы, редкие иллюстрации к роману и булгаковский уют.
Именно там, в этом «странном» для обоих писателей месте, и произошла их первая встреча — заочная. Толстой, разглядев талант в присланных из Москвы фельетонах неизвестного тогда Булгакова, отреагировал мгновенно: «Шлите побольше Булгакова!». Толстой редактировал «Похождения Чичикова», «Красную корону», «Чашу жизни» и другие ранние вещи Булгакова. Впоследствии в одном из источников мне встретилась любопытная деталь: посланные материалы не всегда доходили до самого Толстого — их часто «перехватывала» главная редакция ежедневной газеты. И всё же именно с «Накануне» началась настоящая литературная слава Михаила Булгакова.
Сам Булгаков, однако, испытывал к «Накануне» сложные чувства. В дневнике он писал:
«Компания исключительной сволочи группируется вокруг „Накануне». Могу себя поздравить, что я в их среде… Железная необходимость вынудила меня печататься в нём. Не будь „Накануне», никогда бы не увидели света ни „Записки на манжетах», ни многое другое…»
И всё же именно Толстой стал своеобразным проводником Булгакова в большую литературу.
Личная встреча: ужин в Малом Козихинском
В мае 1923 года Толстой приехал в Москву. И встреча состоялась — в квартире друзей Булгакова, Владимира и Зинаиды Коморских, в Малом Козихинском переулке. Именно там, за тем самым столом, где собирались Борис Пильняк, Андрей Соболь, Юрий Слёзкин и Валентин Катаев, произошла их единственная полноценная личная встреча.
Булгаков был одним из организаторов ужина в честь «трудового графа», как он иронично называл Толстого. Упоминание об этом событии появилось в дневнике Булгакова:
«Из Берлина приехал граф Алексей Толстой. Держит себя распущенно и нагловато. Много пьёт».
Этот эпизод позднее нашёл отражение в «Театральном романе», где Толстой был выведен под именем Измаила Бондаревского.
Впрочем, Булгаков не был бы Булгаковым, если бы не подметил главную деталь той встречи. Когда Толстой переехал в Москву окончательно, в его новой квартире на улице Карла Маркса (бывшая Воздвиженка) появилась знаменитая гостиная. Там, на самом видном месте, висела картина, которую Толстой с неизменной иронией называл «моя куртизанка». На полотне была изображена полуобнажённая женщина с вызывающим, чуть насмешливым взглядом. Но самое замечательное было не в самой картине, а в ритуале, который Толстой завёл за ужинами.
Когда за длинным столом собиралось человек двадцать гостей, Толстой оглядывал их с довольной улыбкой и провозглашал:
— Ну что, мои дорогие «сороконожки»?
Он объяснял это просто: двадцать гостей — сорок ног под столом. Так за каждым ужином и рождалось это ласковое, чуть хулиганское прозвище для избранного круга.
А главным блюдом каждого вечера становилась не еда, а история. В середине ужина, когда вино уже разогревало кровь, Толстой с загадочной полуулыбкой откидывался на спинку стула и начинал:
— Вот вы смотрите на мою куртизанку, а ведь у неё, между прочим, есть своя история. Не та, что на холсте, а самая настоящая. Парижская. Слышали про Леону? Нет? Тогда слушайте.
Короткая история, которую Толстой мог рассказать в тот вечер:
«В Париже, в начале девяностых, жила-была Леона. Красавица, каких свет не видывал. Но не просто красавица — умница. Она держала салон на улице Мира, куда съезжались художники, поэты, даже министры. Каждый хотел попасть к Леоне — не только за любовью, но за беседой. Там спорили о Вагнере, читали Верлена, пили абсент.
И вот однажды к ней заявился русский князь — молодой, горячий, с деньгами, которые ветер носит. Он потребовал, чтобы Леона была только его. Она рассмеялась в ответ: «Князь, я принадлежу всем, кто способен меня понять. Хотите меня — поймите Париж».
Тот разозлился, хлопнул дверью, а через неделю вернулся с букетом орхидей и сказал: «Я понял. Париж — это свобода. А ты — его сердце». Леона улыбнулась и приняла цветы. Но потом добавила: «Только я люблю не тех, кто понял Париж, а тех, кто понял себя».
Князь стал завсегдатаем, а картина, что висит у меня, написана именно с Леоны. Художник, говорят, был влюблён в неё до безумия, но она так и не ответила ему взаимностью. Так что смотрите на неё и помните: за каждой красотой — своя драма. Иногда гостиная стоит дороже будуара».
Гости вздыхали, переглядывались, поглядывали на картину — и она уже не казалась им просто дамской безделушкой. У Леоны теперь было лицо, характер, своя тайна.
Булгаков, слушая эту историю, усмехался в усы. Позже он скажет в узком кругу: «Этот граф умеет превращать даже банальную гостиную в театр».
Однако дальше этого ужина их личное общение не пошло. Как отмечают многие исследователи, приятельской близости или тяги к сотрудничеству не возникло. Толстой и Булгаков сохранили надолго равнодушную холодность друг к другу.
Творческое влияние и «завет» Толстого
В процессе поиска информации я наткнулся на весьма любопытный факт: оказывается, в творчестве Булгакова прослеживаются реминисценции из произведений Алексея Толстого. Речь идёт не просто о заимствовании, а о более тонких литературных перекличках.
Другой важный момент касается «Белой гвардии». Некоторые исследователи полагают, что роман Толстого «Сёстры» (первая часть трилогии «Хождение по мукам»), опубликованный в Берлине в 1922 году, послужил творческим импульсом для Булгакова. Учитывая, что у Толстого роман назывался «Сёстры», предполагается, что «Белая гвардия» могла задумываться как «Братья» — по аналогии с толстовским романом.
А вот ещё один любопытный эпизод, о котором я узнал почти случайно. В литературных кругах ходила история, что Толстой в шутку наставлял молодого Булгакова: «Чтобы быть писателем, надо три раза жениться». Сам Булгаков отнёсся к этому совету вполне серьёзно — и действительно женился трижды (Татьяна Лаппа, Любовь Белозерская, Елена Шиловская).
Но тут кроется ирония, которая мне показалась просто великолепной: сам Алексей Толстой был женат четыре раза (Юлия Рожанская, Софья Дымшиц, Наталья Крандиевская, Людмила Баршева). То есть граф не только дал совет, но и сам его «перевыполнил» с лихвой! Булгаков ограничился тремя — будто строго следовал букве завета, а Толстой пошёл дальше, решив, что трёх для такого масштаба личности маловато.
Интересно, что оба писателя, будучи по сути художниками традиционными, воспитанными на классике XIX века, имели схожие эстетические предпочтения. Например, оба резко отрицательно относились к театральному новаторству Мейерхольда. Толстой заявлял: «Я не принимаю эстетизма… в доведенные до гениального опустошения сверхизысканные постановки Мейерхольда». Булгаков же в фельетоне «Биомеханическая глава» выступал против театра Мейерхольда в комических, гротескных тонах.
Две судьбы, два пути
Главное различие между писателями — в их отношении к собственной судьбе. Толстой — пример писателя, который управляет своим талантом. Он удостоился славы ещё при жизни. Булгаков — писатель, управляемый своим талантом. Он хотел печататься здесь и сейчас, но не мог.
И ещё одно принципиальное отличие, о котором я прочитал в одной из статей: «Алексей Толстой — русский патриот, Россия для него бессмертна, а Михаил Булгаков не мыслил такими категориями, как Россия, большевики, государство, его интересовала его личная жизнь, он был индивидуалист по натуре». Булгаков завидовал Толстому — не столько материальному положению (хотя и ему тоже), сколько тому, что Толстой жил в Европе, куда Булгаков рвался всю жизнь, но так и не попал.
Отказ от «творческого союза»
В 1934 году, когда положение Булгакова было особенно тяжёлым, близкие люди предложили ему заключить негласное соглашение с Толстым: Булгаков — «лучший драматург», а Толстой — «лучший прозаик». Смысл сотрудничества состоял в инсценировке произведений Толстого, чьи пьесы не доходили до сцены.
Булгаков отказался. Он инсценировки не любил в принципе.
Этот отказ многое говорит о Булгакове: он не был готов становиться «придворным литератором» даже ради выживания.
Однако, как справедливо отмечают многие, мы склонны упрощать эту картину. Нельзя сводить отношения двух гениев к примитивной схеме «гонимый мастер — ловкий приспособленец».
Итог: два полюса одной эпохи
История дружбы и вражды Алексея Толстого и Михаила Булгакова — это история двух разных ответов на вызов времени.
Толстой выбрал путь сотрудничества с властью, стал «красным графом» — и получил всё: славу, деньги, признание при жизни. Булгаков выбрал путь независимости — и остался в тени, но обрёл бессмертие.
Их пути пересеклись в судьбоносный момент: Толстой разглядел талант Булгакова, помог ему войти в литературу, но затем они разошлись — и навсегда остались по разные стороны баррикад.
Вопросы, на которые до сих пор нет однозначных ответов:
· Мог ли Булгаков пойти по пути Толстого?
· Что было бы с его творчеством, если бы он выбрал компромисс?
· Понял ли Толстой цену своего выбора?
Возможно, ответы на эти вопросы — в их книгах. Но то, что их судьбы оказались так тесно переплетены, — факт, который делает историю русской литературы ещё более захватывающей.
Какие ещё тайны хранят отношения классиков XX века? Пишите в комментариях, о ком хотели бы узнать больше!
